... Мы скучаем только головою, а он
скучал весь насквозь, снизу доверху: скучала его фуражка, с бесцельным
молодечеством сдвинутая набекрень, скучали шпоры и тренькали дисгармонично,
враздробь, как глухие. Потом он начинал зевать. Как он зевал! Рот его
кривился, раздираясь от одного уха до другого, ширился, рос, поглощал все
лицо; казалось, еще секунда - ив это растущее отверстие можно будет
рассмотреть самые внутренности его, набитые кашей и жирными щами. Как он
зевал!
С поспешностью я уходил, но долго еще подлая зевота сводила мои скулы,
и в слезящихся глазах ломались и прыгали деревья.
Однажды с почтового поезда сняли безбилетного пассажира, и это было
праздником для скучающего жандарма. Он подтянулся, шпоры звякнули отчетливо
и свирепо, лицо стало сосредоточенно и зло,- но счастье было
непродолжительно. Пассажир заплатил деньги и торопливо, ругаясь, вернулся в
вагон, а сзади растерянно и жалко тренькали металлические кружки, и над
ними расслабленно колыхалось обессилевшее тело.
И порою, когда жандарм начинал зевать, мне становилось за кого-то
страшно.
Уже несколько дней около станции возились рабочие, расчищая место, а,
когда я вернулся из города, пробыв там два дня, каменщики клали третий ряд
кирпича: для станции воздвигалось новое, каменное здание. Каменщиков было
много, они работали быстро и ловко, и было радостно и странно смотреть, как
вырастала из земли прямая и стройная стена. Залив цементом один ряд, они
устилали следующий, подгоняя кирпичи по размеру, кладя их то широким, то
узким боком, отсекая углы, примериваясь. Они размышляли, и ход их мыслей
был ясен, ясна и их задача,- и это делало их работу интересною и приятною
для глаза. Я с удовольствием смотрел на них, когда рядом прозвучал
начальственный голос:
- Слушай, ты! Как тебя! Не тот кладешь!
Это говорил жандарм. Перегнувшись через металлическую решетку, которая
отделяла асфальтовую платформу от работающих, он показывал пальцем на
кирпич и настаивал:
- Тебе говорю! Борода! Вон тот положь...