here he sat for a while behind the great Parnell without for a moment forfeiting society's regard even in those early days when it was held as a prime article of faith by the world ..
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помоглобы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловалее в губы. - А теперь иди, Нина...
2 Известно, что Ломоносов еще в конце 1741 года перевел оду Штелина на день рождения Елизаветы Петровн..
.", после чего тотчас же покинул двор, весьма довольный собою.
VII
Заключение
Случалось ли вам идти когда-нибудь осенью поздно вечером по отдаленным петербургским улицам? Высокие стены домов, изредка освещенные тусклым блеском фонарей, кажутся еще чернее неба; местами здания и серые тучи сливаются в одну массу, и огоньки в окнах блестят, как движущиеся звездочки; дождь с однообразным шумом падает на кровли и мостовую; холодный ветер дует с силою и, забиваясь в ворота, стонет жалобно; улицы пусты, кое-где плетется разве запоздалый пешеход или тащится извозчик-ночник, проклиная ненастье; но скоро все утихает, изредка только слышатся продолжительный свист на каланче или скрип барки, качаемой порывами ветра, и снова все погружается в безмолвие. Погода всегда имеет сильное влияние на расположение духа, и вам как-то невольно становится грустно. Постепенно одна за другою приходят на ум давно забытые горести; одно печальное, неотрадное наполняет душу, и невыразимая тоска овладевает всем существом вашим... Вы входите в глухой, темный переулок; сердце ваше сжимается еще сильнее прежнего. Высокие заборы исчезают в темноте; полуразвалившиеся лачужки без признака жизни, все пусто, ни живой души, разве пробежит мокрая собачонка, фыркая и чутко обнюхивая, в тщетной надежде напасть на след потерянного хозяина... Вдруг посреди безмолвия и тишины раздается шарманка; звуки "Лучинушки" касаются слуха вашего, и фигура шарманщика быстро проходит мимо. Вы как будто ожили, сердце ваше сильно забилось, грусть мгновенно исчезает, и вы бодро достигаете дома. Но не скоро унылые звуки "Лучинушки" перестанут носиться над вами; долго еще станет мелькать жалкая фигура шарманщика, встретившаяся с вами в темном переулке поздно ночью, и вы невольно подумаете: может быть, в эту самую минуту, продрогший от холода, усталый, томимый голодом, одинокий, среди безжизненной природы, вспоминал он родные горы, старуху мать, оливу, виноград, черноокую свою подругу, и невольно спросите вы: для чего, каким ветром занесен он бог знает куда, на чужбину, где ни слова ласкового, ни улыбки приветливой, где, вставши утром, не знает он, чем окончится день, где ему холодно, тяжело...
... . . well, they had brought him home it seemed, Since he awoke in bed--oh, damn the business! He had not wanted it--the silly jokes, "One last, great night of freedom ere you're married!" "You'll get no fun then!" "H-ssh, don't tell that story, He'll have a wife soon!"--God! the sitting down To drink till you were sodden! . . .
Like great light She came into his thoughts. That was the worst. To wallow in the mud like this because His friends were fools. He was not fit to touch, To see, oh far, far off, that silver place Where God stood manifest to man in her. . . . Fouling himself. . . . One thing he brought to her, At least. He had been clean; had taken it A kind of point of honor from the first. Others might wallow but he didn't care For those things. . . .
Suddenly his vision cleared. And something seemed to grow within his mind. Something was wrong--the color of the wall-- The queer shape of the bedposts--everything Was changed, somehow . . . his room. Was this his room?
. . . He turned his head--and saw beside him there The sagging body's slope, the paint-smeared face, And the loose, open mouth, lax and awry, The breasts, the bleached and brittle hair ...
